Неточные совпадения
Не то чтоб он
понимал, но он ясно ощущал, всею
силою ощущения, что не
только с чувствительными экспансивностями, как давеча, но даже с чем бы то ни было ему уже нельзя более обращаться к этим людям в квартальной конторе, и будь это всё его родные братья и сестры, а не квартальные поручики, то и тогда ему совершенно незачем было бы обращаться к ним и даже ни в каком случае жизни; он никогда еще до сей минуты не испытывал подобного странного и ужасного ощущения.
Она
понимала, что если она до сих пор могла укрываться от зоркого взгляда Штольца и вести удачно войну, то этим обязана была вовсе не своей
силе, как в борьбе с Обломовым, а
только упорному молчанию Штольца, его скрытому поведению. Но в открытом поле перевес был не на ее стороне, и потому вопросом: «как я могу знать?» она хотела
только выиграть вершок пространства и минуту времени, чтоб неприятель яснее обнаружил свой замысел.
Сама Агафья Матвеевна не в
силах была не
только пококетничать с Обломовым, показать ему каким-нибудь признаком, что в ней происходит, но она, как сказано, никогда не сознавала и не
понимала этого, даже забыла, что несколько времени назад этого ничего не происходило в ней, и любовь ее высказалась
только в безграничной преданности до гроба.
«Я ничего не открыл. Я
только узнал то, что я знаю. Я
понял ту
силу, которая не в одном прошедшем дала мне жизнь, но теперь дает мне жизнь. Я освободился от обмана, я узнал хозяина».
— Я боюсь, что она сама не
понимает своего положения. Она не судья, — оправляясь говорил Степан Аркадьич. — Она подавлена, именно подавлена твоим великодушием. Если она прочтет это письмо, она не в
силах будет ничего сказать, она
только ниже опустит голову.
— Да что ж тут
понимать? Значения нет никакого. Упавшее учреждение, продолжающее свое движение
только по
силе инерции. Посмотрите, мундиры — и эти говорят вам: это собрание мировых судей, непременных членов и так далее, а не дворян.
— Я
только хочу сказать, что те права, которые меня… мой интерес затрагивают, я буду всегда защищать всеми
силами; что когда у нас, у студентов, делали обыск и читали наши письма жандармы, я готов всеми
силами защищать эти права, защищать мои права образования, свободы. Я
понимаю военную повинность, которая затрагивает судьбу моих детей, братьев и меня самого; я готов обсуждать то, что меня касается; но судить, куда распределить сорок тысяч земских денег, или Алешу-дурачка судить, — я не
понимаю и не могу.
— Совершенно ясно, что культура погибает, потому что люди привыкли жить за счет чужой
силы и эта привычка насквозь проникла все классы, все отношения и действия людей. Я —
понимаю: привычка эта возникла из желания человека облегчить труд, но она стала его второй природой и уже не
только приняла отвратительные формы, но в корне подрывает глубокий смысл труда, его поэзию.
— Эх, Варвара Кирилловна, что уж скрывать! Я ведь
понимаю: пришло время перемещения
сил, и на должность дураков метят умные. И — пора! И даже справедливо. А уж если желаем справедливости, то, конечно, жалеть нечего. Я ведь
только против убийств, воровства и вообще беспорядков.
Хотя, к несчастию, не
понимают эти юноши, что жертва жизнию есть, может быть, самая легчайшая изо всех жертв во множестве таких случаев и что пожертвовать, например, из своей кипучей юностью жизни пять-шесть лет на трудное, тяжелое учение, на науку, хотя бы для того
только, чтобы удесятерить в себе
силы для служения той же правде и тому же подвигу, который излюбил и который предложил себе совершить, — такая жертва сплошь да рядом для многих из них почти совсем не по
силам.
Главное в том, что ничего-то он не мог разгадать из ее намерений; выманить же лаской или
силой не было тоже возможности: не далась бы ни за что, а
только бы рассердилась и отвернулась от него вовсе, это он ясно тогда
понимал.
— Знаю, что наступит рай для меня, тотчас же и наступит, как объявлю. Четырнадцать лет был во аде. Пострадать хочу. Приму страдание и жить начну. Неправдой свет пройдешь, да назад не воротишься. Теперь не
только ближнего моего, но и детей моих любить не смею. Господи, да ведь
поймут же дети, может быть, чего стоило мне страдание мое, и не осудят меня! Господь не в
силе, а в правде.
— Я как-нибудь, через брата, или соберусь с
силами и сама отвечу на эти письма, дам
понять, в каком я положении, отниму всякие надежды на свидание. А теперь мне нужно пока дать ему знать
только, чтоб он не ходил в беседку и не ждал напрасно…
— Бабушка! ты не
поняла меня, — сказала она кротко, взяв ее за руки, — успокойся, я не жалуюсь тебе на него. Никогда не забывай, что я одна виновата — во всем… Он не знает, что произошло со мной, и оттого пишет. Ему надо
только дать знать, объяснить, как я больна, упала духом, — а ты собираешься, кажется, воевать! Я не того хочу. Я хотела написать ему сама и не могла, — видеться недостает
сил, если б я и хотела…
— Да, могу благодарить моего создателя, — сказала Марья Алексевна: — у Верочки большой талант учить на фортепьянах, и я за счастье почту, что она вхожа будет в такой дом;
только учительница-то моя не совсем здорова, — Марья Алексевна говорила особенно громко, чтобы Верочка услышала и
поняла появление перемирия, а сама, при всем благоговении, так и впилась глазами в гостей: — не знаю, в
силах ли будет выйти и показать вам пробу свою на фортепьянах. — Верочка, друг мой, можешь ты выйти, или нет?
После Июньских дней я видел, что революция побеждена, но верил еще в побежденных, в падших, верил в чудотворную
силу мощей, в их нравственную могучесть. В Женеве я стал
понимать яснее и яснее, что революция не
только побеждена, но что она должна была быть побежденной.
— Это, голубчик, исключительная натура, совершенно исключительная, — говорил Бахарев про Лоскутова, — не от мира сего человек… Вот я его сколько лет знаю и все-таки хорошенько не могу
понять, что это за человек.
Только чувствуешь, что крупная величина перед тобой. Всякая
сила дает себя чувствовать.
И она, и Аглая остановились как бы в ожидании, и обе, как помешанные, смотрели на князя. Но он, может быть, и не
понимал всей
силы этого вызова, даже наверно можно сказать. Он
только видел пред собой отчаянное, безумное лицо, от которого, как проговорился он раз Аглае, у него «пронзено навсегда сердце». Он не мог более вынести и с мольбой и упреком обратился к Аглае, указывая на Настасью Филипповну...
Галактион молча поклонился и вышел. Это была последняя встреча. И
только когда он вышел, Устенька
поняла, за что так любили его женщины. В нем была эта покрывающая, широкая мужская ласка, та скрытая
сила, которая неудержимо влекла к себе, — таким людям женщины умеют прощать все, потому что
только около них чувствуют себя женщинами. Именно такою женщиной и почувствовала себя Устенька.
Умный старик
понимал, что попрежнему девушку воспитывать нельзя, а отпустить ее в гимназию не было
сил. Ведь
только и свету было в окне, что одна Устенька. Да и она тосковать будет в чужом городе. Думал-думал старик, и ничего не выходило; советовался кое с кем из посторонних — тоже не лучше. Один совет — отправить Устеньку в гимназию. Легко сказать, когда до Екатеринбурга больше четырехсот верст! Выручил старика из затруднения неожиданный и странный случай.
Он
понимал, что Стабровский готовился к настоящей и неумолимой войне с другими винокурами и что в конце концов он должен был выиграть благодаря знанию, предусмотрительности и смелости, не останавливающейся ни перед чем. Ничего подобного раньше не бывало, и купеческие дела велись ощупью, по старинке. Галактион
понимал также и то, что винное дело —
только ничтожная часть других финансовых операций и что новый банк является здесь страшною
силой, как хорошая паровая машина.
По-видимому, она еще любила мужа, но над этою привязанностью уже господствовало представление о добровольном закрепощении,
силу которого она
только теперь
поняла, и мысль, что замужество ничего не дало ей, кроме рабского ярма, до такой степени давила ее, что самая искренняя любовь легко могла уступить место равнодушию и даже ненависти.
Главное, отрадное убеждение, которое вы вынесли, это — убеждение в невозможности взять Севастополь и не
только взять Севастополь, но поколебать где бы то ни было
силу русского народа, — и эту невозможность видели вы не в этом множестве траверсов, брустверов, хитро сплетенных траншей, мин и орудий, одних на других, из которых вы ничего не
поняли, но видели ее в глазах, речах, приемах, в том, что называется духом защитников Севастополя.
Обе они
поняли ту беззаветную, горячую любовь, которую питал бедный юноша к своей бежавшей с другим кузине, и
сила этой любви усугублялась в их глазах
силой непроницаемой тайны, в которую облек свое чувство юноша не
только для окружающих, но и для самого предмета этой безграничной, почти неземной привязанности, той высшей любви, из-за которой душу свою полагают за друга.
Вихрова, сам он не мог
понять почему, ужасно тянуло уйти скорее домой, так что он, сколько
силы только доставало у него, самым поспешным шагом достигнул своего Воздвиженского и прямо прошел в дом.
— Vingt ans! И ни разу не
поняла меня, о, это жестоко! И неужели она думает, что я женюсь из страха, из нужды? О позор! тетя, тетя, я для тебя!.. О, пусть узнает она, эта тетя, что она единственная женщина, которую я обожал двадцать лет! Она должна узнать это, иначе не будет, иначе
только силой потащат меня под этот се qu’on appelle le [так называемый (фр.).] венец!
Стало быть, многосторонне
понимал борьбу; не с медведями
только и не на одних дуэлях ценил в себе стойкость и
силу характера.
Живя в Москве широкой жизнью, вращаясь в артистическом и литературном мире, задавая для своих друзей обеды, лет через десять В.М. Лавров
понял, что московская жизнь ему не под
силу. В 1893 году он купил в восьми верстах от городка Старая Руза, возле шоссе, клочок леса между двумя оврагами, десятин двадцать, пустошь Малеевку, выстроил в этом глухом месте дом, разбил сад и навсегда выехал из Москвы, посещая ее
только по редакционным делам в известные дни, не больше раза в неделю.
Иду я это, и река тут близко: кажется, махнуть
только, и обедать не нужно будет никогда, да вот
силы никакой нету; надежда не надежда, а просто, как бы сказать, боюсь, да и все тут, а чего боюсь — и сам не
понимаю.
Она
понимала только, что отныне предоставлена самой себе, своим
силам, и что, в случае какой-нибудь невзгоды, она должна будет вынести ее на собственных плечах.
А некоторые, знавшие Чарткова прежде, не могли
понять, как мог исчезнуть в нем талант, которого признаки оказались уже ярко в нем при самом начале, и напрасно старались разгадать, каким образом может угаснуть дарованье в человеке, тогда как он
только что достигнул еще полного развития всех
сил своих.
Мы стали
понимать, что Западная Европа допевает свою песню, а Россия, полная молодой
силы,
только оживает.
Нет ничего более полезного для души, как памятование о том, что ты ничтожная и по времени и по пространству козявка и что
сила твоя
только в том, что ты можешь
понимать свое ничтожество и потому быть смиренным.
Только тогда работник будет хорошо исполнять свое дело, когда он
поймет свое положение.
Только тогда человек
понимает учение Христа, когда он ясно
понимает то, что жизнь его — не его, а того, кто дал ее, и что цель жизни не в человеке, а в воле того, кто дает жизнь, и что поэтому человек может помешать проявлению в себе
силы божией, но сам собою не может сделать ничего хорошего.
Умирающий с трудом
понимает всё живое, но при этом чувствуется, что он не
понимает живого не потому
только, что ослабели его умственные
силы, а потому что он
понимает что-то другое, такое, чего не
понимают и не могут
понимать живые и что поглощает его всего.
Слабейшее в мире побеждает сильнейшее; низкий и смиренный побеждает высокого и гордого.
Только немногие в мире
понимают силу смирения.
Я
только теперь, в руднике роковом,
Услышав ужасные звуки,
Увидев оковы на муже моем,
Вполне
поняла его муки,
И
силу его… и готовность страдать!
Силу его душевной горечи
понять может
только тот, кто знает, что такое авторское самолюбие и, как бы камень с неба, упавшее на вас разочарование: шесть лет питаемой надежды, единственно путеводной звезды для устройства карьеры как не бывало!
Разобрать это отношение внешней формы к внутренней
силе уже нетрудно; самое главное для критики — определить, стоит ли автор в уровень с теми естественными стремлениями, которые уже пробудились в народе или должны скоро пробудиться по требованию современного порядка дел; затем — в какой мере умел он их
понять и выразить, и взял ли он существо дела, корень его, или
только внешность, обнял ли общность предмета или
только некоторые его стороны.
Недели две почти каждый день я ходил по вечерам заниматься к Зухину. Занимался я очень мало, потому что, как говорил уже, отстал от товарищей и, не имея
сил один заняться, чтоб догнать их,
только притворялся, что слушаю и
понимаю то, что они читают. Мне кажется, что и товарищи догадывались о моем притворстве, и часто я замечал, что они пропускали места, которые сами знали, и никогда не спрашивали меня.
Вот тут и началось такое наваждение, что хотя этому делу уже много-много лет прошло, но я и по сие время не могу себе
понять, что тут произошло за действие и какою
силою оно надо мною творилось, но
только таких искушений и происшествий, какие я тогда перенес, мне кажется, даже ни в одном житии в Четминеях нет.
Говоря о естествоведении, намечал усовершенствования и открытия, которые, по его мнению, уже становились на очередь: утверждал, что скоро должны произойти великие открытия в аэронавтике, что разъяснится сущность электрической и магнитной
сил, после чего человеческое слово сделается лишним, и все позднейшие люди будут
понимать друг друга без слов, как теперь
понимают только влюбленные, находящиеся под особенно сильным тяготением противоположных токов.
И на ихней ферме жили тревожно: не
только ночью, но и днем спускали собак, и хозяин ночью клал возле себя ружье. Такое же ружье, но
только одноствольное и старое, он хотел дать Янсону, но тот повертел ружье в руках, покачал головою и почему-то отказался. Хозяин не
понял причины отказа и обругал Янсона, а причина была в том, что Янсон больше верил в
силу своего финского ножа, чем этой старой ржавой штуке.
«И пойдут они, как бараны на бойню, не зная, куда они идут, зная, что они бросают своих жен, что дети их будут голодать, и пойдут они с робостью, но опьяненные звучными словами, которые им будут трубить в уши. И пойдут они беспрекословно, покорные и смиренные, не зная и не
понимая того, что они
сила, что власть была бы в их руках, если бы они
только захотели, если бы
только могли и умели сговориться и установить здравый смысл и братство, вместо диких плутень дипломатов.
Давно не было от тебя, любезный друг Николай, весточки прямой — и жена твоя что-то молчит. Я
понимаю, что на вас всех, как на меня, действуют современные дела. Они неимоверно тяготят — как-то не видишь деятеля при громадных усилиях народа. Эти
силы, без двигателя,
только затруднение во всех отношениях.
Австрийский посол граф Эстергази, некогда лучший друг канцлера, стал требовать не
только исполнения договора, но еще и того, чтобы Россия всеми своими
силами помогала Марии-Терезии. Скоро
понял он, что от Бестужева ожидать ему нечего, перешел на сторону Шувалова и Воронцова и из приятеля сделался злейшим врагом канцлера. Барона Черкасова, доброго помощника и советника, не было уже в живых. На стороне Бестужева оставалась одна великая княгиня, но в настоящем ее положении она могла мало принести ему пользы.
Если под воплощением
понимать органичность, то техника есть
сила не
только деспиритуализирующая, но и развоплощаюшая.
— Юрка, Юрка, глупая ты голова! Неужели и теперь не
понимаешь? Какая у нас может быть установка?
Пойми, —
только одна: все, что способствует приближению социализма, то хорошо. Что вредит, то — к черту, с тем нужно бороться всеми
силами, без пощады и без гнилых компромиссов. Ну а что, скажи: правильно поступает наша власть, когда борется с пьянством рабочих, когда запрещает продажу спиртных напитков?
Но все сказанное вполне можно
понять только тогда, когда видишь сплавщика в деле на утлом, сшитом на живую нитку суденышке, которое не
только должно бороться с разбушевавшейся стихийной
силой, но и выйти победителем из неравной борьбы.
— Не ваша сухота, не ваша сухота! — заговорил он обиженным тоном. — Мы не в малолетстве… Вы о себе лучше бы, Марья Орестовна… напутствие, и от всех прегрешений… А я на своих ногах, изволите меня слышать и
понимать? На своих ногах!.. И теперь какую в себе чувствую
силу, и что я могу, и как хочу отдать себя, значит, обществу и всему гражданству — я это довольно ясно изложил… И брошюра моя готова…
Только, может, страничку-другую…